Обмен учебными материалами


Лет тому тридцать мисс Марии Уорд из Хантингдона, имевшей всего семь тысяч фунтов, посчастливилось пленить сэра Томаса Бертрама из Мэнсфилд-парка, что в графстве Нортгемптоншир, и таким образом 24 страница



– И я буду тебе писать, Фанни, когда будет о чем рассказать. О том, что тебе приятно будет узнать и что, кроме как от меня, ты не скоро услышишь.

Даже если б она сомневалась, что он имеет в виду, она по его просиявшему лицу сразу бы это поняла, когда подняла бы на него глаза.

Подобное письмо надобно постараться встретить во всеоружии! Чтобы ждать письма от Эдмунда с ужасом! Фанни начала понимать, что с ходом времени и в различных обстоятельствах ее мнениям и чувствам еще предстоит меняться, этого не избежать в нашем переменчивом мире. Еще не полностью она испытала превратности, сужденные душе человеческой.

Бедная Фанни! Ехать ей и хотелось и не терпелось, однако же этот последний вечер в Мэнсфилд-парке не мог стать для нее тяжким испытанием. При расставанье сердце ее разрывалось. Она оплакала здесь каждую комнату, а уж того более – каждого любимого обитателя этого дома. Она прильнула к тетушке, ведь той будет ее недоставать; борясь с рыданьями, поцеловала руку дядюшки, ведь она вызвала его неудовольствие; а что до Эдмунда, подойдя к нему проститься, она не смогла ни говорить, ни поднять глаза, ни подумать, и, лишь когда все осталось позади, поняла, что он простился с нею с братской нежностью.

Все это происходило ввечеру, ибо уезжали они ранним утром; и когда оставшиеся, поубавившись в числе, встретились за завтраком, об Уильяме и Фанни говорили как о тех, кто уже на шаг отдалился от них.

Глава 7

Новизна путешествия и радость быть с Уильямом вскорости, когда уже изрядно отъехали от Мэнсфилд-парка, как и следовало ожидать, рассеяли грусть Фанни, и к тому времени, когда первая часть пути осталась позади и надобно было покинуть карету сэра Томаса, она уже способна была распрощаться со старым кучером и безо всякого уныния послать всем приличные случаю приветы.

Приятным разговорам между братом и сестрою не было конца. Все веселило ликующего Уильяма, и он дурачился, перемежая шутками беседу о материях более серьезных, которая если не начиналась, то уж непременно кончалась восхвалениями «Дрозда», догадками о том, что кораблю предстоит в ближайшее время, надеждами, что он войдет в состав армады для участия в серьезном бою, благодаря которому (особенно если старший лейтенант не будет помехой – а со старшим лейтенантом Уильям сейчас особенно не церемонился) он быстро получит следующий чин, или расчетами на призовые деньги, которые он щедро раздаст семье, оставив лишь столько, сколько понадобится, чтоб сделать удобным и уютным домик, где они поселятся с Фанни, когда станут уже немолоды, и проживут там вместе до глубокой старости.

О Фанниных теперешних тревогах, которые касались мистера Крофорда, они не говорили. Что произошло, Уильям знал и в душе сетовал на холодность сестры к человеку, которого числил едва ли не образцом среди людей; но он был в том возрасте, когда любовь превыше всего, и потому не мог ее винить; и, зная ее желание на сей счет, не стал ее огорчать ни малейшим намеком.

У ней были причины думать, что Крофорд еще не позабыл ее. За три недели, которые прошли с их отъезда из Мэнсфилда, его сестра несколько раз писала к ней, и в каждом письме оказывалось несколько строк от него, пылких, недвусмысленных, как его речи. Переписка эта, как Фанни и опасалась, была неприятнейшего для нее свойства. Манера письма мисс Крофорд, живая и нежная, была сама по себе злосчастьем, ибо, мало того что приходилось читать и строки, прибавленные пером ее брата, еще и Эдмунд не успокаивался, пока она не прочитает ему все самое существенное, и после она вынуждена была выслушивать его восторги касательно языка и сердечной привязанности к ней мисс Крофорд. По правде сказать, письма так были полны особого смысла, намеков, воспоминаний, так много места в них занимал Мэнсфилд, – как тут было не предположить, что они на то и рассчитаны, чтоб он их услышал; и вынужденная в этом участвовать, втянутая в переписку, которая приносит признания человека нелюбимого и заставляет поддерживать враждебную ей страсть того, кого она любит, Фанни чувствовала себя жестоко оскорбленной. И в этом тоже теперешний переезд благодетелен. Когда она не будет более под одной крышей с Эдмундом, у мисс Крофорд, без сомненья, не окажется столь важных причин писать, чтобы она стала себя утруждать, и в Портсмуте их переписка сойдет на нет.

Загрузка...

Поглощенная подобными мыслями и тысячами других, Фанни продолжала путешествие весело, благополучно, с той скоростью, на какую разумно было надеяться в слякотный месяц февраль. Они въехали в Оксфорд, но на колледж Эдмунда Фанни успела бросить лишь торопливый взгляд, так как они проезжали мимо и ни разу не останавливались до самого Ньюбери, где уютной трапезой, соединившей в себе обед и ужин, завершился этот отрадный и утомительный день.

Утро опять проводило их в путь спозаранку; и безо всяких событий и помех они исправно продвигались вперед и достигли окрестностей Портсмута еще засветло, так что Фанни могла смотреть по сторонам и дивиться новым строениям. Они миновали разводной мост и въехали в город; и только еще начинало смеркаться, когда, следуя громогласным указаниям Уильяма, почтовая карета с грохотом свернула с главной улицы в проулок и остановилась перед домишком, который теперь занимал мистер Прайс.

Фанни была вся волнение и трепет, вся – надежда и опасение. Едва они подъехали, неряшливого вида служанка, которая, должно быть, их поджидала, выступила вперед и, спеша не столь помочь им, сколько сообщить новость, тотчас же заговорила:

– С вашего позволенья, сэр, «Дрозд» ушел из гавани, нынче приходил офицер. Ее перебил красивый высокий мальчик одиннадцати лет, который выскочил из дому, оттолкнул служанку и, пока Уильям сам открывал дверцу кареты, закричал:

– Ты как раз вовремя. Мы уже полчаса тебя поджидаем. «Дрозд» нынче утром вышел из гавани. Я его видел. Вот красавец. Говорят, он через день-два получит предписанье. А в четыре приходил мистер Кэмпбел, справлялся о тебе. У него одна шлюпка с «Дрозда», в шесть он отчалит на корабль и надеется, ты поспеешь с ним.

Один-другой изумленный взгляд, брошенный на Фанни, когда Уильям помогал ей выйти из кареты, вот и все вниманье, каким ее удостоил младший брат; но он дал ей себя поцеловать, хотя все продолжал обстоятельно рассказывать о том, как «Дрозд» выходил из гавани, вот что по праву интересовало мальчика всего сильней, ибо на этом корабле ему в нынешнем плавании предстояло сделать свои первые шаги на поприще моряка.

Еще минута – и Фанни в узком коридорчике родительского дома, в объятиях матери, которая смотрела на нее с истинной добротою и показалась ей тем милее, что чертами лица вызвала перед глазами дочери тетушку Бертрам; тут же были и две Фаннины сестры, – Сьюзен, рослая, красивая девочка четырнадцати лет, и самая младшая в семье, Бетси, которой еще не исполнилось пяти, – обе по-своему ей обрадовались, хотя хорошими манерами при встрече похвастать не могли. Но не манеры нужны были Фанни. Пусть бы только они ее любили, этого ей будет довольно.

Потом ее повели в гостиную, такую крохотную, что сперва она приняла ее за проходную комнату по дороге в другую, получше, и стояла, ожидая, что ее пригласят дальше, но тотчас увидела, что более тут дверей нет, заметила признаки жилой комнаты и опомнилась, упрекнула себя, огорчилась, боясь, как бы о ее мыслях не догадались. Но матери было не до того. Она опять поспешила к парадной двери, чтобы радушно встретить Уильяма.

– Уильям, дорогой, как я тебе рада. Но ты слышал про корабль? Он уже вышел из гавани, на целых три дня раньше чем мы думали, и ума не приложу, как быть с вещами Сэма, я нипочем не поспею приготовить их вовремя – вдруг «Дрозд» получит предписанье уже завтра. Я ж ничего такого не ждала. Да еще тебе прямо сейчас надо отправляться в Спитхед. Приходил Кэмпбел и очень беспокоился из-за тебя, как же нам теперь быть? Я-то надеялась, мы так уютно проведем с тобой вечер, и вдруг все сразу на меня свалилось.

Сын бодро отвечал, что все всегда к лучшему, и не стал сетовать, что должен будет так скоро проститься.

– Конечно, я предпочел бы, чтоб «Дрозд» был еще в гавани, тогда бы я уютно провел с вами несколько часов, но, раз ждет шлюпка, лучше мне идти сразу, и ничего с этим не поделаешь. Где же он там в Спитхеде, «Дрозд»? Рядом с «Канопом»? Ну, не важно… Фанни в гостиной, а мы что ж стоим в коридоре? Идемте, маменька, вы ведь едва успели взглянуть на вашу дорогую Фанни.

Вместе они вошли в гостиную, и миссис Прайс, вновь ласково обняв дочь и недолго потолковав о том, как она выросла, весьма естественно забеспокоилась, что после долгой дороги они устали и голодны.

– Бедненькие мои, как же вы, наверно, утомились!.. Чем же вас попотчевать? Я уж стала думать, что никогда мы вас не дождемся. Последние полчаса мы с Бетси все глаза проглядели. Когда ж вы в последний раз хоть что-то перекусили? А сейчас чего вам хочется? Я не знала, что вам будет по вкусу после такого путешествия, мясо или только чай, а не то все уж было б готово. А теперь боюсь, вдруг Кэмпбел пожалует раньше, чем поджарится бифштекс, да у нас и мясника-то нет поблизости. Очень неудобно, когда на твоей улице нет мясника. В прежнем доме было лучше. Может быть, выпьете чаю, как только он поспеет?

И Фанни и Уильям тотчас сказали, что предпочитают чай всему прочему.

– Тогда, Бетси, душенька, беги на кухню, посмотри, поставила ли Ребекка чайник, и скажи, пускай поскорей принесет все для чаю. Надо бы починить звонок… но Бетси очень проворный посыльный.

Бетси живехонько отправилась в кухню, гордая, что может показать нарядной сестре свое уменье.

– Господи! – все беспокоилась мать. – Какой же у нас жалкий огонь; боюсь, вы оба помираете от холода. Подвинь стул поближе к камину, душенька. Чем же это занималась Ребекка? Я еще полчаса назад велела ей принести угля. Сьюзен, что ж ты не развела огонь?

– Я была наверху, мама, переносила свои вещи, – безбоязненно стала на свою защиту Сьюзен, этот ее тон поразил Фанни. – Ты ж только-только решила, что мы с сестрой Фанни будем жить в другой комнате, и я сколько просила Ребекку, а она не стала мне помогать.

Дальнейшему обсуждению помешала всяческая суета: сперва пришел кучер, и надо было ему заплатить, потом Сэм заспорил с Ребеккой о том, как нести сестрин чемодан, на что у него имелось свое мнение, и, наконец, появился мистер Прайс собственной персоной, а еще до появления послышался его голос, когда он в коридоре чуть не с проклятьем отшвырнул ногой дорожную сумку сына и картонку дочери и потребовал свечу; свечу ему, однако же, не принесли, и он вошел в гостиную.

Со смешанными чувствами поднялась Фанни навстречу отцу, но тот и не различил ее в сумерках и не подумал о ней, и она снова села. Дружески пожимая сыну руку, мистер Прайс тотчас же напористо заговорил:

– Ба! Добро пожаловать, мой мальчик. Рад тебя видеть. Слыхал новость? «Дрозд» нынче поутру вышел из гавани. Экая, понимаешь, спешка. Провалиться мне, ты в последнюю минуту подгадал. Заходил доктор, спрашивал тебя, в гавани его дожидается шлюпка, к шести он должен быть в Спитхеде, так что отправляйся-ка лучше с ним. Я был в конторе, справлялся насчет твоего довольствия. Все вот-вот решится. Не удивлюсь, если вы получите приказ уже завтра; но если вам предстоит крейсировать на запад, с этим ветром не отплыть, а капитан Уэлш полагает, что вас наверняка направят на запад, со «Слоном». Вот бы хорошо, ей-Богу. Но старик Шоли только сейчас сказал, сдается ему, вас сперва пошлют к Текселу. Что ж, ладно, так ли, эдак ли, а мы готовы. Ты, ей-Богу, прозевал прекрасное зрелище, был бы здесь утром, видел бы, как «Дрозд» выходил из гавани. Я и за тысячу фунтов такое не упустил бы. Старик Шоли прибежал во время завтрака, говорит, «Дрозд» отшвартовался и уходит. Я вскочил и в два счета был уже на пристани. Другого такого красавца не сыскать, а теперь стоит себе в Спитхеде. Я пробыл там днем два часа, все на него глядел. Он бросил якорь подле «Эндимиона», между ним и «Клеопатрой», как раз к востоку от этой неуклюжей громадины.

– Ба! – воскликнул Уильям. – Как раз там бы я и сам бросил якорь. Лучшее место для стоянки в Спитхеде. Но, сэр, приехала Фанни, вот она, – проговорил он, оборотясь, и вывел Фанни вперед. – Так темно, что вы ее не увидели.

Признавшись, что совсем о ней забыл, мистер Прайс теперь обратил внимание на дочь; сердечно ее обнял и заметил, что стала она уже взрослая и, наверно, скоро ей понадобится муж, и, казалось, был готов опять о ней забыть.

Фанни попятилась к своему стулу, горько опечаленная и его манерой выражаться, и исходящим от него запахом спиртного; а он по-прежнему разговаривал только с сыном и только о «Дрозде», хотя Уильям при всем горячем интересе к сему предмету не один раз пытался направить мысли отца на Фанни, на ее долгое отсутствие и долгое путешествие.

Несколько времени спустя зажгли свечу; но так как чаю еще не было и в помине и, судя по докладам Бетси, прибегавшей из кухни, надеяться, что он будет скоро, не приходилось, Уильям решил пойти переодеться и приготовить все для отбытия на корабль, чтобы потом поспешные сборы не помешали уютному чаепитию.

Едва он вышел из комнаты, туда ворвались двое краснощеких мальчишек, Том и Чарлз, нечесаные, чумазые, лет восьми и девяти, которые только что воротились из школы и спешили поглазеть на свою сестру и сообщить, что «Дрозд» вышел из гавани; Чарлз родился после отъезда Фанни из дому, но Тома она часто помогала нянчить и теперь увидела с особливым удовольствием. Она нежно обоих расцеловала, но Тома хотела задержать подле себя, постараться различить в нем черты младенца, которого любила, и рассказать ему, как в те поры он предпочитал ее всем. Том, однако же, не был расположен к подобному обращению – не для того он пришел домой, чтоб стоять и слушать кого-то, но чтоб носиться повсюду и шуметь; и скоро мальчишки сбежали от нее, так хлопнув дверью гостиной, что у ней заломило виски.

Теперь Фанни видела всех, кто был дома: оставались еще два брата между нею и Сьюзен, один служил клерком в присутствии в Лондоне, а другой – мичманом на судне Ост-Индской компании. Но хотя увидела она уже всех членов семейства, всего шума, который они могут поднять, она пока не слышала. Следующие четверть часа открыли Фанни и еще многое. Вскоре с лестничной площадки третьего этажа Уильям стал звать маменьку и Ребекку. Он был в отчаянии из-за чего-то, что там оставил, а теперь не нашел. Он не обнаружил на месте какого-то ключа, обвинил Бетси, что она добралась до его новой шляпы, и кое-какие небольшие, но важные переделки в форменном жилете, которые ему были обещаны, оказались не сделаны. Миссис Прайс, Ребекка и Бетси кинулись наверх, желая защититься, они все говорили разом, но Ребекка всех громче, и теперь надобно было уладить упущенное как можно лучше и в большой спешке; Уильям тщетно пытался отослать Бетси вниз или хотя бы утихомирить; а так как едва ли хоть одна дверь в доме не стояла настежь, каждое слово было отчетливо слышно в гостиной, и лишь порою тонуло в грохоте падений и криках гоняющихся друг за дружкой вверх и вниз по лестнице Сэма, Тома и Чарлза.

Бедную Фанни просто оглушило. Дом был невелик, стены тонкие, казалось, вся эта суматоха совсем рядом, и, усталая от путешествия и недавно пережитых волнений, она не знала, как это вынести. В самой гостиной было поспокойнее, ибо Сьюзен исчезла с остальными, и теперь здесь оставались только Фанни с отцом; а он, взяв газету, по обыкновению позаимствованную у соседа, углубился в чтение и, похоже, и думать забыл о дочери. Одинокую свечу он поставил между собой и газетою, вовсе не подумав, удобно ли это Фанни; но занятия у ней никакого не было, и она только радовалась, что свет от нее отгорожен, потому что голова разламывалась, и она сидела озадаченная, в горестном раздумье.

Она дома. Но увы! не таков он, и не так ее встретили, как… она остановилась, упрекнула себя в неразумии. Да какое у ней право на особое внимание родных? Никакого, при том, как давно ее потеряли из виду! Заботы Уильяма им всего дороже, и всегда так было, и как может быть иначе. Однако же как мало о ней было сказано, как мало спрошено… и даже не спрашивали о Мэнсфилде! Больно ей было, что никто не вспомнил о Мэнсфилде, о родных, которые сделали для их семьи так много, о дорогих, дорогих родных! Но тут один интерес заслонил все прочие. Возможно, так и должно быть. Куда направится «Дрозд», это не может не занимать их пуще всего. Через день-другой станет по-другому. Винить следует единственно самое себя. И однако в Мэнсфилде встреча была бы иной. Нет, в доме дядюшки позаботились бы о времени и месте, соблюли бы меру и приличия, уделили бы внимание каждому, не то что здесь.

Почти за полчаса подобные размышленья были прерваны лишь раз внезапным взрывом отцовского гнева, вовсе не рассчитанным на то, чтоб ее утешить. В минуту когда совсем уж нестерпимы стали топот и крики в коридоре, мистер Прайс воскликнул:

– Черт побери этих щенков! Ишь разорались! А громче всех Сэм! Этот парень годится в боцманы. Эй ты, Сэм, заткни свою проклятую дудку, не то тебе несдобровать.

Угрозой родителя явно пренебрегли, и, когда пять минут спустя все три мальчика ворвались в гостиную и сели, Фанни поняла, что они попросту вконец выбились из сил, это, казалось, подтверждали их пылающие лица и тяжелое дыхание, однако же они прямо на глазах отца продолжали лягаться и при неожиданных ударах громко вопили.

В следующий раз, когда отворилась дверь, появилось нечто более желанное: чайная посуда, которую Фанни уже не надеялась увидеть в этот вечер. Сьюзен с прислугой, по чьему убогому виду Фанни с великим удивлением поняла, что встречала их с Уильямом старшая служанка, внесли все необходимое для чаепития; Сьюзен проследила, как та ставит чайник на огонь, и взглянула на сестру, словно разрываясь между радостным торжеством оттого, что могла показать, какая она деятельная и дельная, и страхом, вдруг Фанни подумает, будто, занимаясь этим, она роняет свое достоинство. Она зашла в кухню поторопить Салли и помочь сделать тосты и разложить хлеб с маслом, сказала Сьюзен, не то она уж и не знает, когда был бы готов чай… А ведь сестре, наверно, чего-то хочется с дороги.

Фанни от души ее поблагодарила. Она не могла не признать, что с наслаждением выпьет чаю, и Сьюзен тотчас принялась за дело, словно радуясь, что всем может заняться сама; и лишь слегка без надобности посуетясь и несколько раз напрасно попытавшись образумить братьев более, нежели ей было по силам, она со всем справилась отлично. Фанни взбодрилась и телом и душою; от этой своевременной услуги очень быстро головная боль унялась и на сердце полегчало. У Сьюзен было открытое, умное лицо; она походила на Уильяма, и Фанни понадеялась, что, как и он, сестра будет расположена и добра к ней.

Итак, в гостиной все поуспокоилось, и тут воротился Уильям и вслед за ним маменька и Бетси. В лейтенантской форме Уильям был великолепен, казался еще выше, крепче, изящнее; со счастливой улыбкой он направился прямо к Фанни, а она встала и с минуту смотрела на него в безмолвном восхищении, а потом обхватила его за шею и зарыдала от переполнявших ее чувств, от страданья и радости.

Боясь показаться огорченной, она быстро овладела собой, и, утерев слезы, могла уже заметить все поразительные особенности его костюма и повосхищаться ими, и, воспрянув духом, слушала его веселые планы – каждый день до отплытия бывать на берегу и даже свозить ее в Спитхед и показать свой шлюп.

Но вот опять поднялась суета, и в гостиной появился мистер Кэмпбел, корабельный врач, молодой человек с отменными манерами, который зашел за своим приятелем и для которого не сразу исхитрились раздобыть стул, а юная устроительница чая поспешно вымыла чашку и блюдце; мужчины серьезно побеседовали с четверть часа, и вновь поднялся шум, разноголосица, суета, суматоха, мужчины и мальчики разом вместе пришли в движение, настала пора отправляться; все было готово, Уильям попрощался, и все они вышли – ибо трое мальчиков, вопреки настойчивым просьбам матери, решили проводить брата и мистера Кэмпбела до военной пристани, а мистер Прайс в это же время пошел возвращать соседу газету.

Теперь как будто можно было надеяться на подобие тишины и покоя, а тем самым, когда удалось уговорить Ребекку унести чайную посуду и миссис Прайс походила по комнате в поисках рукава от рубашки, который под конец Бетси выудила из ящика буфета в кухне, небольшая женская компания расположилась поудобней, и мать, снова посокрушавшись, что никак невозможно вовремя подготовить все необходимое для Сэма, удосужилась подумать о старшей дочери и о родных, от которых та приехала.

И пошли расспросы; но очень скоро миссис Прайс поинтересовалась, «как ее сестра Бертрам управляется с прислугой? Так же ли, как она, мучается, подыскивая сносную прислугу?», и это отвлекло ее от Нортгемптоншира и приковало к своим домашним неурядицам; ужасающая портсмутская прислуга, среди которой ее две служанки, конечно же, хуже всех, безраздельно поглотила ее мысли. Совершенно позабыв Бертрамов, она принялась подробно рассказывать о провинностях Ребекки, против которой было что сказать и Сьюзен, и того более маленькой Бетси, и которая и вправду, казалось, была так явно лишена каких-либо достоинств, что Фанни не удержалась и робко спросила, не намерена ли маменька с ней расстаться, когда минет ее год.

– Ее год! – воскликнула миссис Прайс. – Ну, надеюсь, я сумею избавиться от нее раньше, ведь год кончится только в ноябре. В Портсмуте, душенька, прислуга так себя ведет, что прямо чудо, если какую-нибудь служанку продержишь более полугода. Нет у меня никакой надежды найти подходящую. И если придется уволить Ребекку, другая скорей всего окажется и того хуже. Но я вовсе не думаю, будто такая уж я хозяйка, что мне трудно угодить… и само место у нас довольно легкое, ведь у ней есть помощница, и половину работы я часто делаю сама.

Фанни молчала, но не потому, что согласилась, будто нельзя найти лекарства от иных из этих зол. Она сидела и смотрела на Бетси и поневоле думала больше о другой сестренке, прелестной девчушке, которая была немногим моложе этой, когда она, Фанни, уехала в Нортгемптоншир, а несколько лет спустя умерла. Было в той малышке необыкновенное обаяние. В те ранние дни она была ей милее Сьюзен, и, когда весть о ее смерти наконец достигла Мэнсфилда, несколько времени Фанни очень о ней горевала. Вид Бетси пробудил у ней в памяти образ крошки Мэри, но ни за что на свете не стала бы она мучить мать разговором о ней. Пока Фанни была занята этими мыслями. Бетси, сидя неподалеку, протягивала что-то, желая привлечь ее внимание, но старалась загородить это от Сьюзен.

– Что там у тебя, милая? – спросила Фанни. – Иди сюда, покажи.

То был серебряный ножик. Тотчас вскочила Сьюзен, утвержая, что ножик ее, и пытаясь его отобрать; но малышка кинулась под защиту маменьки, и Сьюзен оставалось только упрекать ее, что она делала с большим жаром и явно надеялась привлечь на свою сторону Фанни. Это несправедливо, что она не может получить свой ножик, это ее собственный ножик, сестрица Мэри оставила его ей, когда умирала, и уже давным-давно ножик должен был храниться у ней. Но маменька не отдает его ей и всегда позволяет Бетси брать его, и кончится тем, что Бетси его испортит и оставит себе, а ведь маменька обещала, что Бетси не будет брать его в руки.

Фанни была потрясена. Ее чувство долга и чести, ее чуткое сердце были оскорблены словами Сьюзен и ответом маменьки.

– Да что ж это, Сьюзен! – воскликнула миссис Прайс жалобно и недовольно. – Что ж это ты, разве можно так злиться? Ты всегда скандалишь из-за этого ножа. Нехорошо быть такой скандалисткой. Бедняжка Бетси, как зла на тебя Сьюзен! Но не надо было брать ножик, душенька, когда я послала тебя к буфету. Ты же знаешь, я не велела тебе его трогать, ведь Сьюзен из-за этого так злится. В другой раз придется мне его спрятать, Бетси. Когда бедняжка Мэри отдавала его мне на хранение всего за два часа до смерти, она и думать не думала, что он станет яблоком раздора. Бедняжка моя! у ней голосок уж был едва слышный, а она сказала так славно: «Когда я умру и меня похоронят, маменька, пускай сестра Сьюзен возьмет мой ножик себе». Бедная крошка! она так его любила, Фанни, всю болезнь держала его подле себя на кровати. Это был подарок ее доброй крестной матери, старой адмиральши Максуэл, всего за полтора месяца до того, как Мэри прибрал Господь. Бедная милая крошка! Что ж, Господь прибрал ее, чтоб она не увидала грядущего зла. Ах ты, моя Бетси. – продолжала миссис Прайс, лаская дочку, – тебе вот не повезло, нет у тебя такой доброй крестной матери. Тетушка Норрис слишком далеко живет, где ж ей подумать о малышке вроде тебя.

И вправду, Фанни нечего было передать от тетушки Норрис, кроме слов, мол, она надеется, что ее крестница хорошая девочка и выучила молитвы. Как-то в гостиной в Мэнсфилд-парке что-то неопределенное говорилось, мол, не послать ли Бетси молитвенник, но более Фанни ничего такого не слыхала. Правда, тетушка Норрис сходила домой и принесла два старых мужниных молитвенника, но, когда их получше разглядели, щедрый пыл угас. Один сочли негодным для глаз ребенка из-за мелкого шрифта, другой показался слишком громоздким, девочке неудобно будет его носить.

Фанни, усталая с дороги и уставшая вновь, едва ей предложили лечь в постель, с благодарностью согласилась; Бетси все еще вопила, чтоб в честь приезда сестры ей позволили посидеть лишний час, а Фанни вышла из гостиной, где опять поднялась неразбериха и шум, где мальчики выпрашивали тосты с сыром, папенька требовал ром с водою и, как всегда, никто не мог дозваться Ребекки.

В узенькой, скудно обставленной комнатенке, которую ей предстояло делить с Сьюзен, не нашлось ничего, что могло бы ее подбодрить. Тесные комнатки наверху, да, разумеется, и внизу, узкий коридор и лестница – все это поразило ее куда больше, чем она могла вообразить. Вскоре она уже с признательностью думала о своей комнатке под крышей в Мэнсфилд-парке, которую там почитали чересчур тесной, а тем самым и неудобной.

Глава 8

Понимай сэр Томас все чувства племянницы, когда она писала свое первое письмо тетушке, он бы не отчаивался; ибо хотя крепкий сон, славное утро, надежды вскорости опять увидеть Уильяма и сравнительная тишина в доме, оттого что Том и Чарлз ушли в школу, Сэм – по каким-то своим делам, а папенька, как обыкновенно, слонялся просто так, позволили Фанни написать о родительском доме довольно бодро, однако, прекрасно это сознавая, о многом неприятном она умолчала. Понимай сэр Томас лишь половину того, что она чувствовала, когда не прошло и недели, он полагал бы, что мистер Крофорд может быть уверен в ее согласии, и пришел бы в восторг от собственной дальновидности.

Не прошло и недели, а Фанни была уже глубоко разочарована. Начать с того, что ушел в плавание Уильям. «Дрозд» получил предписание, ветер переменился, и корабль снялся с якоря через четыре дня после их приезда в Портсмут; и за эти дни она видела брата лишь дважды, накоротке, второпях, когда он сходил на берег по делам. Не было ни неспешных бесед, ни прогулки по крепостным стенам, ни посещения верфи, ни знакомства с «Дроздом» – ничего того, о чем строили планы, что предвкушали. Ничто из их надежд не оправдалось, осталась неизменной только любовь Уильяма. Последняя его мысль, когда он покидал родной дом, была о Фанни. Он опять воротился к двери, нарочно, чтоб сказать:

– Берегите Фанни, маменька. Она слабенькая и не привыкла, как мы, к лишениям и неудобствам. Я поручаю вам беречь Фанни.

Уильяма не стало рядом, и дом, где он ее оставил, оказался – Фанни не могла утаить это от себя – почти во всех отношениях полной противоположностью тому, чего бы ей хотелось. То было обиталище шума, беспорядка и неприличия. Никто не вел себя как следовало на его месте, ничто не делалось как должно. Она не могла, как надеялась, уважать своих родителей. От отца она многого и не ждала, но теперь убедилась, что он еще невнимательней к своему семейству, привычки его еще хуже и он еще меньше соблюдает приличия, чем она предполагала. У него нет недостатка в способностях, но сверх своей профессии он ничем не интересуется и ни в чем не сведущ. Читает он единственно газету да списки военно-морских офицеров, назначенных в кампанию, выходящие раз в три месяца; разговаривает только о доках, о гавани, о Спитхеде; он бранится, поминает имя Господа всуе и пьет, он неотесан и вульгарен. В его прежнем отношении к ней Фанни не могла припомнить ни малейшей нежности. У ней оставалось лишь общее впечатление развязности и шумливости; а теперь он едва замечал ее, разве что принимался топорно ее вышучивать.

Мать разочаровала ее куда сильнее; вот на кого она уповала, и почти ничего в ней не нашла. Все ее лестные надежды стать матери необходимой быстро рассыпались в прах. Миссис Прайс не была недоброй, но, вместо того чтобы одарить дочь любовью и доверием и день ото дня больше ею дорожить, миссис Прайс выказывала к ней ничуть не более доброты, чем в день приезда. Природный инстинкт был быстро удовлетворен, а другого источника привязанности миссис Прайс не имела. Сердце и время были у ней уже полностью заняты; для Фанни не хватило у ней ни досуга, ни любви. Дочери всегда мало для нее значили. Она нежно любила сыновей, особливо Уильяма, а из дочерей заметно отличала лишь Бетси. К ней мать проявляла весьма неразумную снисходительность. Уильям был ее гордостью, Бетси – ее любимицей; а Джон, Ричард, Сэм, Том и Чарлз поглощали остатки ее материнской заботливости, доставляя то тревоги, то утешение. Они делили ее сердце, время же отдано было преимущественно дому и слугам. Ее дни проходили в некоей медлительной суете; она всегда была в хлопотах, а дело не подвигалось, ни с чем она не поспевала вовремя и сетовала на это, но все продолжалось по-прежнему; желала быть бережливой, но недоставало ей ни изобретательности, ни упорядоченности; была недовольна слугами, но не умела их направить и, помогая ли им, выговаривая или потакая, не в силах была добиться от них уважения.


Последнее изменение этой страницы: 2018-09-12;


weddingpedia.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная